09:22 

бесяня
Maybe I said the right things wrong
Название: vulpes corsac
Фэндом: EXO - K/M
Описание: Кёнсу никогда не думал, что его порода божественных существ
повторит судьбу домашней скотины. Но принимает свою участь, не вырываясь из удавки.

Для KalCl



В тот злополучный день солнечные лучи огибают летние деревья, грея их кору и листочки. Неподалеку с зелени тихонько сгоняет пыль юный, совсем еще добрый ветер, а тонкие следы наивных лисят затягиваются вьюнами, которые обожают питаться их мерцающим волшебством.
В какой-то миг отбившийся от стаи лисёнок, испугавшись шорохов, перевоплощается в девочку с рыжими жиденькими волосами, нагую и растерянную. Всё бы ничего, лес постоянный этому свидетель, но сейчас ее изумрудные яркие радужки западают в душу потерявшемуся охотнику, которому нельзя ее видеть. Малышка совершает фатальную ошибку, когда превращается обратно в животное прямо перед ним и убегает.
Эти лисицы могущественны, волшебны и самостоятельны. Им покровительствуют Небеса. Звучит нереально с точки зрения современности, но против такой правды наука бессильна. И люди без промедления тянут руки к животным, раз те способны творить куда больше, чем просто копировать человеческую внешность.
Кёнсу не мог представить, что его порода, отмеченная Богами тысячи лет назад, будет найдена и повторит судьбу одомашненных животных: коров, куриц, лошадей и тутовых шелкопрядов. Даже обычных лисиц давно держат в домах. Но люди берутся за волшебных песцов, фенеков, майконгов. Когда хватают его самого, то Кёнсу в панике даёт дёру, но его отлавливают, и он, как бы ни огрызался и ни рычал, попадает в тугой ошейник.
Майконгов на другом материке незадолго до этого истребили огнём, потому что маленькие и гордые Цзытао и Сэхун, похищенные в Колумбии, в быту остались агрессивными, бесполезными и отказывались использовать магию. А кому сдалось непослушное зверьё?
Кёнсу это слышит во время транспортировки от сторожевых собак, видевших много лисиц разных мастей, и совсем не знает, как выглядят волшебные майконги Сэхун и Цзытао. Он сочувствует им всей душой независимо от того, что случилось с малышами в конце. Зато сам перестает вырываться на свободу. Для него показывать характер отныне неприемлемо. Опыт Цзытао и Сэхуна показывает, как делать не надо.
Кёнсу теперь даже в измотанном состоянии обратится в корсака, марая белое брюхо пылью с поддона клетки, если ему прикажут. Лишь бы не получить пулю, смертельную суть которой он осознает чуть позже: во время убийства Чунмёна в клетке правее его собственной.
Стать ручным питомцем — не самый ужасный финал.
Потому что умереть будет хуже. А жизнью он дорожит.
Кёнсу почти образцовый лис среди всех украденных — среди «первой партии», вывезенной с дальнего Предгорья, — и учится быть ручным с потрясающей скоростью. На дрессировочной площадке он самый беспроблемный. С тех пор принято считать, что волшебные корсаки — смышленые и умные. Вообще-то он первый волшебный корсак, изъятый из дикой природы, откуда людям знать, что это не так?
В начале осени его покупает худой высокий солдат, с виду молодой, хотя у него строгая военная выдержка, прямая осанка и сильные, пусть и тонкие запястья. Погоны на кителе добавляют ему важности. О таких часто рассказывают: эти люди страшнее дрессировщиков. Строгие, требовательные, противные, чёрствые. Ты для таких — элемент интерьера. Новый хозяин ничуть не лучше: осматривать Кёнсу он отказывается, даже взглядом нагого, купленного только что мальчишку не удостаивает.
Брезгует? То есть это нормально, что у солдата проступает суточная мелкая щетина, а стойкий запах пота замаскирован терпким парфюмом. Зато лисица в теле человека внимания не заслуживает.
По окончании сделки Кёнсу вызволяют из клетки, тащат к грохочущему транспорту. Он ковыляет кривыми, неокрепшими в коленях ногами, прижимая к себе шерстяное покрывало. В машине он слышит истошный скулеж оставшихся лисиц, и передавленная в фарш говядина, которую солдат пытается скормить перед отъездом, его больше не привлекает.
Плачет Кёнсу горько и сильно, усугубляя общую изнуренность. Его лёгкие за полтора часа очень устают, а позднее болит каждая кость в теле.
Люди — жестокие, уверен он. Жестокие эгоистичные существа, осмелившиеся посадить на поводок божественное создание. Этот солдатишка не получит ни грамма магии. Кёнсу решает это, растирая кулаками красные глаза. Он забивается в углу прихожей, как только попадает внутрь дома, и испуганно ищет помощи взглядом, но от потолочных светильников вздрагивает сильнее.
— Оно болеть! К-как это остановить? Грудь сдавило. Грудь!
Солдату никогда не понять, насколько Кёнсу в тот момент больно, но лиса ему правда жалко. Поэтому он возвращается с кухни, держа стакан с успокаивающей настойкой. Совладав со своим страхом, он хватает мальчонку за скулы (у лиса необычное лицо и кошачьи злые зрачки, отчего владелец стопорится на миг), открывает ему рот и принуждает налакаться густой мути.
На душе у Кёнсу совсем не легчает, а вот в сон клонит почти сразу. Ночью он попеременно меняет формы, сам того не ведая, а к утру остаётся человеком, на которого солдат втихую напяливает нижнее белье. Как только отходит, мальчик распахивает глаза.
— Меня зовут Лу Хань, — говорит хозяин растерянному, проснувшемуся секунду назад Кёнсу. Хань держит в руках тарелку с фаршем и одежду. — У тебя всегда будет болеть там, где вчера. Со временем ты привыкнешь, и тогда полегчает. Давай пока наденем вот это и поедим?

*

С перевоплощением в человека лисы, как правило, повторяют характерные черты своей сущности. Поэтому корсак Кёнсу во втором облике — мелкий, щуплый и опасливый подросток низкого роста. У него разве что волосы неожиданно черные, хотя им надлежит быть рыжими. Это даже дрессировщиков удивляло. Удивление Ханя ожидаемо.
Вот у Цаньле всё как полагается: он рыжий в облике юноши, крупноватый и уши торчком в обеих ипостасях. Всё по номенклатуре.
Лу Хань объясняет странность своего корсака наличием тёмно-бурого кончика хвоста.
— Значит, и макушка тёмная, — говорит он Кёнсу с надеждой, что тот кивнет. Кёнсу явно не понимает.
Хань психует. Почему ничего о волшебных корсаках не известно? Как его угораздило потратиться на животное, которое впервые завезли на рынок? Без обучающей литературы половина его выводов умозрительна, его это угнетает. Как ухаживать за животным, если до него подобным никто не занимался? Коллеги по службе, видя всплески досады, вопросов не задают, хотя корсак вызывает недюжинное любопытство.
Успокоившись, солдат находит толстую тетрадь, чтобы записывать свои наблюдения. Однако чем дольше Кёнсу держит себя человеком, тем меньше у его хозяина шансов на это. Лис теряет быструю реакцию, острый слух и бог знает что еще. Через несколько месяцев, прожитых без перевоплощений, лишается части магии. Кёнсу слепнет, с трудом ест сырое. Поначалу Лу Хань думает, что тот в обиде на него и умышленно разыгрывает сцену. А потом бьёт тревогу.

*

— Ты спокоен, когда оно на заднем дворе? — переспрашивает Ифань и отхлёбывает супа с противным мужланским хлюпаньем. Это напрягает всех в столовой, кроме него, а Хань его не одёргивает, ибо бесполезно. — Корсаки не приручены совсем, а если вгрызётся?..
Солдат неохотно мотает головой и подсаливает свою нетронутую порцию, но столовая еда всё равно остается безвкусной. Сколько бы он ни служил в этой роте, а стабильность кухарок поражает.
— У Кёнсу хороший характер, и я ему понравился. Он не цапнет.
Корсак действительно не опасен с тех пор, как адаптировался. Временами милый. Однажды он приватизировал медведя с кровати Лу Ханя. Дурацкого, крупного, коричневого медведя, которого до сих пор держит цепкими руками словно свою кровиночку. После этого Хань месяца полтора, наверное, выковыривает все сахарные сопли из себя и старается вновь стать здравомыслящим мужиком.
Такие вреда не причинят, если им не давать повода.
— А мой, кстати, теперь с новым заебом, — и чего Ифань радостный тогда? — Он то и дело превращается в животное и бьется о забор. Скрежет металла довел до нервного срыва соседку.
— Ту, которая считает себя укротительницей тигров?
— Ага! Продала дом позавчера.
— Он у тебя бестолочь, — соглашается Лу Хань и отодвигает плашку в сторону; Ифань расщедривается поделиться коркой от хлеба, — но почему-то делает полезные вещи.
У Ифаня уже третий год живёт обычный лис, Цаньле, который в силу породы крупнее Кёнсу на треть, вдвое тяжелее и длиннее в хвосте. Цаньле — не более чем лисья дворняжка, совсем не привлекательная, лохматая. Такая не сдалась бы даже ребёнку, но Лу Ханю вон импонирует. Поскольку Цаньле замечательный, свободы не ищет и иногда подсабливает Ифаню горсткой магии. Именно смешные рассказы о беспардонном задиристом звере науськали на покупку.
Лу знает, что владеть дикой волшебной лисицей — это дорогое удовольствие уровня чиновников и адмиралов. Отчасти богохульное и живодёрское, но не иметь лиса в доме — моветон. А Лу Хань всегда был конформистом.
Он приобретает на аукционе по незнанию тот вид, который втридорога оценен. Кёнсу явно не по карману Лу Ханю, а Цаньле — не по статусу Ифаню, и лучше бы людям обменяться. Где это видано, чтоб майор У Ифань (рожденный в семье потомственного лорда более того) содержал непородистого лиса, а его капитан Лу Хань — экзотику? Но Хань прикипел уже к своему, а для Ифаня Цаньле важен из своих соображений.
— Надеюсь, Кёнсу когда-нибудь окупит себя, — вздыхает Лу Хань. — Я же животное взял, а не мальчонку.
— Он не оборачивается в корсака? — Ифань разевает рот в удивлении. Хань его стукнул бы, не будь они на виду у восьмого отряда. — Ты себя позоришь! Не способен заставить живность подчиняться?
— Первые шесть-семь месяцев дикие лисы трусят становиться собой. Отвали...те, майор.
Откуда тебе знать мои проблемы, У Ифань, думает Лу задето, у тебя Цаньле в неволе родился, ты его за гроши на ферме взял и ему не нужно воспитание, а мой четыре месяца пытался понять, что такое туалет и зачем носить трусы.
Лу Хань терпеливо ждет, сам виноват, что попугайчика не взял.

*

Он оказывается хозяином добрым, гуманным и, главное, сочувствующим — совсем не таким, каким Кёнсу представлял его, сидя в клетке. Хань заботливо показывает ему дом: первый этаж, лестницу, чердак, сделанный под спальню, кухню с выходом на задний дворик. Он не говорит Кёнсу, кем быть: корсаком или человеком. Не ограничивает его пределами лотка в уборной и командами «фу» или «ко мне». Он вообще не выделяет Кёнсу конкретного угла; мол, всё это и твое тоже.
Тот бродит по дому голышом, обнюхивает каждую комнату. Лу Хань отдает ему одежду, учит пить из кружек, есть сырые овощи и готовить вареное подобие червяков из муки и воды. Кёнсу спит на кушетке (зато утром оттуда волочится к Лу Ханю на перину, едва хозяин выключит первый будильник). Всего за полгода он адаптируется, начинает доверять человеку. Но никакого намёка на магию. Хань не то чтобы ждал лояльности от Кёнсу, но животное должно оставаться животным. Бог с ним, с этим волшебством.

*

Корсаки попадают в международную Красную Книгу. Лу Хань трусит объяснить, что это значит. Потому что Кёнсу с ним уже год, и ранить его такими новостями хозяин откровенно трусит. Ведь он разве что на десятую долю процента лучше охотников.
Вслед за Лу Ханем в жизни Кёнсу объявляется Цаньле — слишком шумный и вредный лис; не такой красивый, как уравновешенный теплый Исин, с которым корсак тоже вскоре познакомится, но Кёнсу с ним нравится играть… Ладно, Кёнсу нравится избивать и задавливать бедняжку Цаньле семьюдесятью килограммами веса.
Но Ифань не вызволяет своего питомца, потому что хотя бы так человекоподобный корсак улыбается.

*

— Ты не голоден?
Кёнсу дергается в своих зимних одеялах, которые заменяют ему настоящую норку, и мотает головой. Его желудок не урчит.
Он разобрался с потребностями своего организма, научился трактовать каждый сигнал тела и даже постарался привыкнуть к климату. Старался, но не смог, потому что против подаренной природой терморегуляции ему не пойти.
— Я оставил луковый суп, он поможет справиться с простудой, — одетый в свитер Лу Хань трогает ему горячий лоб. — Ей богу, кто выходит в человеческой форме на такой мороз босиком?
Ну да, Кёнсу немного не повезло родиться в полупустыне и не иметь представления о том, что сугроб опасен. Но ведь на ошибках и учатся?
Ни луковый суп, ни антибиотики сильного эффекта не дают. Лу Хань с каждым разом готовит вкуснее, а еще умело топит камин, после чего раздевается до нательного белья из светлого полотна, потому что в доме слишком жарко.
Мальчик, впрочем, не идет на поправку. Неужели Кёнсу умрёт, не выдержав холодов? Ведь обычные корсаки теряют в численности из-за этого...
— Если трансформироваться, простуда пройдет быстрее и рисков станет меньше, — обещает ветеринар в конце визита.
Хань закрывает за ним дверь со вздохом и цитирует это сонливому Кёнсу, зачесывая пальцами его волосы со лба и прибавляя уступчивое «я не настаиваю, просто не хочу тебя терять».
Слишком совестливый, фыркает Кёнсу. Он вьет из Лу Ханя веревки, потому что Хань этому сам потворствует и не проявляет твёрдость в характере, считая, что виноват в неволе своего питомца. А корсак этим пользуется. Впрочем, он хозяина любит искренне и уверен, что по-щенячьи лизнул бы Лу Ханю меж пальцев, чтобы смочить трескающуюся кожу из-за вечной возни в раковине.
В конце концов, тот безумно прекрасен в душе и имеет право на заботу о себе. Такую же, какую он дарит второй год животному. Его нельзя одного оставлять.
Ночью лис трусливо обращается во взрослого крепкого животного, пока никто не видит, заворачивает свой нос в хвост и засыпает комком, игнорируя дикую боль в органах, а до рассвета обретает вид мальчонки и упавшую до тридцати семи температуру.

*

По весне Хань получает повышение; ужины становятся вкуснее и дороже, разнообразнее. Одежда на Кёнсу — мягче и приятнее к телу. Правда, хозяин теперь возвращается очень уставшим и агрессивным. Вскоре мальчику-лису хочется, чтобы всё вернулось к старому порядку, а колючий резкий хозяин был здоров, спокоен и счастлив, как раньше. Кёнсу даже пытается что-то сделать ради этого: он старается умаслить и приласкать. Его мягкость действительно безумно подкупает, и Ханю становится легче, если Кёнсу крутится рядом, лезет своими вихрами под руку и требует объятий и прежнего отношения.
В конце концов, он не подчиненный Лу Ханя, не напарник и даже не человек. Он — домашнее животное. И должен быть любим по-особенному.
Нечто такое есть в отношениях Ифаня и Цаньле, отвлеченно припоминает Лу, выключая в комнатах свет перед сном. Значит, Кёнсу с Лу Ханем сблизился достаточно, чтобы любить его, а не ненавидеть. От осознания этого на душе Лу в пыль рассыпается самый тяжелый камень, давивший на сердце.
Позднее у солдата налаживается личная жизнь — либо он не ночует, а на рассвете пахнет чужаком, либо в дом на ночь захаживает Ким Минсок, связист по профессии, весьма добропорядочный, интересный и вроде как беззлобный. У него внешность чужестранца и наторелое тело, ничего завораживающего. А внутри глубокое синее море, отражающееся в сильном взгляде.
С такой душой он делает вид, что мягче. Впрочем, ему лиса не обмануть ни мягким голосом, ни тёплыми объятиями, ни смазливыми чертами, которые он на себе рисует умышленно, Кёнсу всё чувствует и впервые понимает своё место. От Минсока пахнет лояльностью высшего звена. Ким Минсок ведет.
Однажды он приводит к ним в гости Исина, у которого приземистое лисье тело, обвязанное шлейкой, шерсть цвета слякоти и тявкающий лай, вроде как обязанный быть угрожающим, но совершенно не такой на деле. Строгий характер Минсока проявляется, когда Исин берется скаблить Ханю паркет когтями, часто вздергивать закругленными лисьими ушами, реагируя на движения Кёнсу или звуки с улицы. Минсок сразу выставляет песца на задний двор вместе с Кёнсу.
— Лу когда покупал меня, то стеснялся, — говорит Кёнсу спокойно, умещаясь ступнями на лежак, стоящий во дворике. — Он был сильным, но ему выдали шерстяную тряпку, чтобы меня обернуть. Он смущался.
От этого мальчика — Исин постоянно принюхивается, нежели внимательно слушает — едва уловимо пахнет дикой жизнью в лесах и пустынях. Той, которую помнят старые-старые лисы, а сейчас знают — единицы. Исин не дикий, он домашний до мозга костей, и мать его такая же, поэтому к Кёнсу необъяснимо тянет.
— У меня с моим так же было, — он рычит и лижет мальчику шею, вставая на него лапами.
Кёнсу отбивается, лис в ответ начинает бодаться и фыркать; в итоге, они сходятся на ничьей, когда Исин спихивает его с лежака и опускает задницу на освободившееся место. Ничья — это очень щедрый дар со стороны победившего красивого песца.
— Минсок не из робкого десятка, но смущается от моего человеческого вида. Говорит, я красивый и ему путаю реальности. Он запретил мне таким быть, я почти не оборачиваюсь, зато мы спим вместе. Превратись в себя настоящего, проблем не станет.
— Мне страшно это делать, — жалуется Кёнсу, растирая коленки; лис вздымается и встряхивает шерстью. — Не ворчи. Я пробовал. Меня сжало еще до перестройки скелета, это очень-очень-очень больно. Больнее, чем было дома.
— Будь осторожен. Оставаться человеком чревато.

*

Следующим летом Лу приезжает со службы не один. Маленький, кварцево-серый корсак трусливо прибивается к его ноге, страшась незнакомой обстановки. Принюхавшись, чувствует в дальних комнатах смесь запахов, а затем обращает внимание на особенного животного, которое пялится с нарисованным на людском лице непониманием и поджатыми от тоски губами.
Почему внутри человека лисье существо такой силы?
— Кёнсу, его хозяин поранился, выполняя моё поручение, поэтому малыш на передержке, — улыбаясь, говорит Лу Хань, снимает корду и ласково подталкивает Чонина коленом вперед. Тот с испугу делает пару шагов вперед, принимает вид человека, а потом тупым взглядом пялится на себя и долго пытается выговорить «гдемойкимчондэ».
Чонин... красивый, когда мальчик. Смуглый, высокий, темноволосый. И очень нежный, глуповатый ребенок, к которому Кёнсу начинает ревновать Ханя сразу, а затем и любую вещь в доме, ибо Чонин без труда превращается в лиса, ластится и любит подставляться под поглаживания, а также одним махом обустраивает сеть нор на некогда идеальной лужайке, будто теперь тут на постоянке жить будет. Нор много, они портят вид, и самая главная, самая любимая, та, в которой Чонин проводит больше всего времени весь сентябрь – одна, третья справа. Оттуда постоянно торчит морда, которая смешно дёргается, если кто-то открывает на кухне дверь. И это так интересно, думает Лу Хань каждое утро, принося миску с едой туда, что Кёнсу, выращенный дикой природой, бродит по дому на своих двоих, а выведенный в искусственных условиях Чонин вечно на свежем воздухе марает шерсть в земле.

*

Двухэтажный дом, в который попадает лисёнок Чонин, прекрасен. Его фасады заросли густым красивым плющом и слегка оттенены деревьями; лужайка около главного входа простая, но густая, изумрудно зеленая (небось, волшебный Кёнсу начудил). А комнаты внутри очень светлые и чистые; убранство не богатое, зато обжитое с толком, расстановкой. Впрочем, особую любовь Чонина всё-таки получает кухня на первом этаже — там есть стена, которая от потолка до пола застеклена. Через нее проходит много солнечного света, за ней виднеется задний дворик, отчего лис не чувствует тяжести бетонной коробки.
Поначалу Чонину нужна смелость, чтобы пройти вглубь дома. Он трусливо проводит в коридоре первые сутки, прячась за собственным хвостом и дрожа позвоночником. Совсем как Кёнсу в своё время. Хотя нет, Чонин держится в лисьем облике. Вдоль плинтусов быстро оседает его шерсть, а на полках появляются жестяные банки с консервами, которые раньше Лу не покупал.
Освоившись наполовину, Чонин берет за привычку спозаранку взбираться по лестнице, чтобы зайти в спальную комнату Ханя и выклянчить завтрак. Обычно он тормозит у входа, оттуда поскуливает для привлечения внимания. Мало ли, что там: в последний раз корсак голого Минсока застал и был наказан.
Не решаясь переступить порог или обнюхать ком из одеял, животное воровато тянет ноздрями воздух издалека. Почуяв что-то странное, взмахивает хвостом. Затем еще раз принюхивается. И с удивлением осознает, что прав, — Ханя нет, а в его кровати спит мальчик, внутри которого таится могущественный лис. Запах тонкий, размытый холодным сквозняком, идущим из окна вместе с рассветной поволокой, но Чонин уверен в том, что чует Кёнсу. Поэтому планов не меняет и громко-громко скулит, стараясь разбудить.
— В чём дело? — дёргается тот спросонья и озирается. — Голодный? А потерпеть не можешь?
Чонин начиняет скакать шустрее, услышав голос. Значит, голодный и не может. Кёнсу со вздохом поднимается с постели, торопливо семенит к кухне босыми теплыми ступнями. Там полусонно накладывает еду из банки. Но поставить миску на пол ему мешает корсак, подпрыгивая к ней.
Кёнсу злобным взглядом старается осадить его, что результата не приносит: в Чонине ведь кровь горячая, он скачет как заведенный. А еще ему плевать и он не понимает, что от него хотят. Тогда Кёнсу строго произносит его имя. Пользуясь заминкой, удачно опускает завтрак вниз.
Пока Чонин уплетает корм за обе щеки, Кёнсу взбирается на стул, разглаживает на себе чёрную футболку и пытливо наблюдает, как мелкий корсак возит кормушку по дощатому полу, из-за чего с довольным чавканьем сам же вышагивает за ней. Чуть погодя Чонин утыкается в шкафы, слизывая последние кусочки, и шумно-шумно фыркает. Так, будто на всю жизнь наелся.
Он настолько благодарен, что решительно подходит к Кёнсу и сует острую морду под его руку. Взглядом говорит: «я чувствую твою злость, не сердись на меня?». Кёнсу отстранено чешет Чонину за ухом, пока не возвращается уставший Лу Хань.
Хозяин сразу направляется в спальню и тяжелым мешком падает на постель. Это пугает зверей, которых он содержит. Он так никогда не делал. За версту можно учуять, что солдат измотан, раздражен и недобр. Наверняка накричит за измятую кровать, за грязную посуду, за собачий холод в комнатах, распахнутые повсюду двери. Сольёт злость. Поэтому Чонин тут же выбегает на улицу спрятаться в земляные норы, которые едва-едва закончил рыть. Кёнсу, наоборот, долго бродит по дому, правда, найти уютного угла не может и капитулирует во двор к Чонину, надев на себя весеннюю куртку, шапку и обувь.
Через пару часов оттаявший Хань спускается приготовить себе кофе и подзывает животных. Кёнсу первым открывает стеклянную створку, впускает мелкого корсака внутрь и входит сам, снимая ботинки. Тогда хозяин сообщает, что Ким Чондэ не намерен забирать корсака. Чонин, мол, останется жить тут.
Чонин, прижав хвост к полу, поникает на глазах из-за такого предательства. Ему на сердце очень тяжело и пусто. Кёнсу ничего не остается кроме как присесть на корточки перед ним и протянуть руку — он дает тщательно себя обнюхать, чтобы познакомиться как следует.
Теперь они стая. Кто шокирован новостями больше — тот еще вопрос. Возможно, именно Хань: ему влетят в копеечку эти двое.
— Чонин, я не превращаюсь в настоящего лиса, — говорит Кёнсу, когда солдат их оставляет наедине, — и разучился понимать наш язык. Я уже давно слышу только невнятное шипение. Но мы сможем общаться, если ты станешь человеком ненадолго. Помни об этом, ладно? А еще я познакомлю тебя с Исином, он классный. Тебе понравится здесь.
Чонин молниеносно перевоплощается в человека. У него слезятся глаза, а по телу из-за холода проступают мурашки.
— А почему ты не такой, как я? Когда я появился, ты был как человек. Сейчас ты тоже как человек. Даже их еду ешь, не морщась, — глуповато интересуется он, садясь голой попой на пол.
Кёнсу стыдливо прикрывает его снятой с себя курткой.
— Это долго объяснять, — отвечает он, не понимая, почему в сложной для себя ситуации Чонин задает именно такой вопрос.

*

Лу Хань не очень жалует лето. Как правило, оно выжимает из него силы и оставляет солнечные ожоги по всему телу. Солдату приходится надевать униформу поверх липких волдырей и притворяться, что с ним всё в порядке. А дома он ежесекундно молится, чтоб всё зажило быстрее, и как умалишенный обмазывается лечебными кремами.
Хотя даже дома кое в чем надо осторожничать: всячески избегать Чонина и Минсока. Потому что Минсок, задираясь, как последний садист царапает именно там, где нельзя. Лисёнок Чонин, свыкшийся с мыслью о новом доме и хозяевах, не то чтобы специально, но тоже делает больно, когда играется.
К счастью, Исину нужны элементарные нежные объятия, а Лу Хань спокойно им отдается. Кто ж знал, что мягкая чистая шерстка вот так просто прилипнет, принося адские муки? Солдат едва ли не плачет, отдирая от болящих гноящихся пятен волосню.
Зато Кёнсу сутками спит на диванчике под вентилятором в одних трусах, и до хозяина ему нет дела. Слишком уж жарко.
— Мой зверинец сведет меня в могилу, — ноет Лу в кабинете Ифаня в понедельник. — Только Кёнсу хороший.
Он безумно рад сбежать на работу, тут спокойней. А на стульчике в рабочем кабинете друга ему вообще прекрасно. Здесь даже военную осанку держать не надо. Пришел, сел перед письменным столом Ифаня и чаем угостился.
— Лучше расскажи, когда с Минсоком съезжаетесь? — Ифань настраивает его на нужный лад, отложив подписанные бумаги в сторону.
— Я ведь говорил, это не переезд как таковой. Минсок просто привезет кресло из своей квартиры, посуду и несколько сумок с вещами.
То малое, что кореец нажил в чужой стране, давно лежит в ханевом доме, потому что Минсок ночует там чаще, чем у себя. Ифань, впрочем, пропускает мимо ушей это объяснение (уже в третий раз) и застает только: «У него же Исин еще! Трое лисов — это не шутки, мы дышать не успеваем».
Переспрашивать друг не осмеливается, потому что злить Ханя нельзя, Хань в гневе страшный.
— Не возражаешь, если я зайду в гости?
— Заодно я с Минсоком тебя познакомлю! — он хлопает в ладоши и сам радуется такой удачной идее.
Ифань появляется несколькими неделями позже, прибыв к ужину в хорошем расположении духа. Осматривается, пока закрывает за собой калитку. В доме Ханя везде горит свет и по-вечернему уютно.
Дверь ему открывает Минсок, явно теряясь и удивляясь. Говорит, что ждал часом позднее, поэтому до сих пор выглядит немного неподобающе и Лу Ханя тоже нет. Но гостя всё равно приглашают за стол, который, впрочем, сервирован лишь наполовину. Запах печеной курицы и овощей выбивает из Ифаня дух: будет до безобразия вкусно, это точно. Что? Хань еще не вернулся? Можно и без него начать!!
Ифань присаживается, делая несколько смачно-позорных чихов, и трёт зудящий нос.
— У тебя мокрый кашель, — в панике спохватывается Минсок. — Разве летом болеют? Я приготовлю настойку; она не вкусная, но совладает с простудой.
Он нервно одергивает на себе дешевую холщовую рубаху и открывает все кухонные шкафы один за другим. Коробочка с травами обнаруживается в самом крайнем, Минсок засыпает всё в турку, когда в той закипает какая-то специальная вода, и варит до готовности. Будет замечательно, думает он, если Ифань не побрезгует лекарством аграрной страны. Он ставит перед гостем стакан с процеженной горячей настойкой и нервничает еще сильнее, чем прежде. Это волнение улавливает спящий на втором этаже Кёнсу.
— Знаю, это не таблетка, но ваш народ так лечился раньше.
— У тебя идеальное произношение. Ты правда Ханя любишь? — ни с того, ни с сего уточняет Ифань.
Минсок обдумывает с минуту, выныривает из мыслей и просто кивает. Да, любит. Можно не волноваться на этот счет.
Ифань пробует настойку. Вкус у нее какой-то кислый. Китаец никогда такого не пробовал и вряд ли решится снова, однако пьёт не морщась. Просто потихоньку.
Чуть погодя в кухню заходит лис Кёнсу. В своем настоящем, данном Богами облике. С заостренной пастью, пышным мехом, очень опрятным, без колтунов. Лапы короткие, но сильные, на них совершенно не втягиваются когти. Ифаню кажется, что животные, рожденные в дикой природе, навсегда сохраняют в себе происхождение.
— Погоди, он корсак? — возбужденно и бессвязно спрашивает он. — Он же не умел!.. Когда это случилось?
Ифань рад видеть мальчика в его истинном виде, поэтому словно дурачок машет ладошкой не под стать возрасту и статусу и безотрывно следит, как Кёнсу лакает из миски воду или будит сопящего у батареи белого песца лапой по пузу.
— Это Исин, он мой, — подсказывает Минсок.
Исин реагирует на толчки раза с третьего и очень ленится подняться. А потом Кёнсу рыкает всего разок, и у второго будто волю отобрали: встает, как приказали, правда, всё равно потягивается, выставив лапы вперед, а морду опуская к полу и сладенько пофыркивая. Он оборачивается к людям, чтобы понять, нуждается ли его Минсок в защите от Ифаня. Убедившись, что всё хорошо (Минсок мягко смотрит ему в глаза), спокойно уходит на улицу следом за Кёнсу. Почти сразу мимо мужчин пулей пролетает еще один корсак, помладше и потемнее Кёнсу. Он напуган и всячески пытается догнать взрослых лисов.
— Полагаю, Чонин? — смеется гость.
Минсок кивает и расслабляет напряженные плечи. Опасность миновала и бузит вне дома. Ифань умиляется с них еще минуту-другую, тихонько допивает настойку, закусив принесенными к чаю сладостями, и снимает пиджак. Вплоть до приезда Ханя они обсуждают только лисов.

*

Чонин никогда тихим не был — он живет, спит и ест только ради игр. В появившемся белом песце Исине он распознает тихого нежного дьявола и пускается во все тяжкие с ним. Оба каждый день бешено носятся, что-нибудь ломая, круша и уничтожая в хлам, и не знают в этом меры. Даже запросто вгрызаются друг в друга на полном серьезе, пугая Ханя, хотя потом уставшими засыпают в углу хозяйской спальной друг на друге. После них всё кругом перевёрнуто и испорчено. Ни одной чистой комнаты нет: прибираться надо на уровне «здравствуй, ремонт».
Кёнсу со злости кричит на них, грозно упирая руки в бока и хмуря лицо. Те двое упорно смотрят в разные стороны, чувствуя за собой вину. Но однажды во время тирады Кёнсу резко надламывает — он против воли оборачивается в корсака и не сразу осознает случившееся.
Исин с Чонином пугаются его внезапного рёва, потом Чонин быстро подбегает к обращенному, участливо успокаивает: «В тебе это было всегда, не волнуйся и не бойся. Просто дыши». Удивительно, если честно, но этим он оказывает большую услугу.
Кёнсу всегда ждал смертельной боли и боялся ее последние несколько лет как огня: из-за мысли о том, как будут двигаться органы, всходить шерсть на коже и ломаться позвоночник в принципиально другую дугу. Но ничего болезненного с телом не происходит, просто саднит кое-где или тянет с непривычки. Больно ему глубоко внутри, где струится много не выплеснутой магической силы, а божественная метка вообще требовательно клокочет чем-то необузданным. Кёнсу рад вновь чувствовать этот поток, отовсюду слышать острые и живые звуки природы, голос Исина или мысли Чонина, а не лисье шипение. Поэтому он с удовольствием выпускает наружу скопившееся. Зелень в округе молниеносно напитывается.
У него белое брюхо, тусклоокрашенный короткий густой мех; лис благороднее, краше, волшебнее. Чонин думает, что Кёнсу сейчас потрясающий, и выплевывает из пасти свой же хвост, который жует неосознанно. Искусанный Исин бросает Чонина и ласково прибивается к Кёнсу сбоку, примирительно вспахивая мордой его шерсть. Льнет, потому что кое-кто пахнет свободой и холодной сырой землей, а перед таким обязательно надо прощения попросить.
Кёнсу млеет, дёргает ушками и не распространяет магию конкретно на него. Поэтому много давящей силы перепадает Чонину. Чтобы тому неповадно было дом вверх дном переворачивать. Ведь именно он тут самый задиристый, резвый и подвижный.
Исин хоть и лапонька, но лапонька коварная.
Мелкий под давкой сбегает подальше, где поневоле становится человеком (он ненавидит этот облик всей душой и никогда без нужды не превращается; Кёнсу что-то сделал, а против него не попрешь), зато несколько суток как идиот восторгается им, несмотря на то, что тот с ним так обошёлся.
Кёнсу становится главным.
Когда Хань тем же днем возвращается со службы домой, то застает Минсока на заднем дворе. Кореец покрывает всех ругательствами, пока срезает косой выросшую по колено траву, которой утром вообще-то не было.
— Ты, — злобно ловит он Ханя, когда тот почти ушел в спальню. Ей богу, убьет и бровью не поведет. Минсок этот. — Не приберешь в доме — твоя жизнь закончится.
Солдат скулит. Уже потом он видит своего первого и самого любимого корсака таким, каким его сделала природа. Гордым зверем.
Еще пару лет назад солдат жил один в вечно холодном доме, и если бы не Кёнсу, то так бы сейчас и было. Кёнсу ради его счастья свою магию истратил, притянув в жизнь тускнеющего Ханя нового человека, которого хозяин любит невообразимо сильно.

Среди трех домашних лисов остался лишь Чонин, который так и не воспользовался своей магией во благо другого, своей непрезентабельной скромной магией. И одному Богу известно, потратит ли вообще.
Но ясно одно — ему сейчас хорошо, и менять это он желанием не горит.
И это важнее.
запись создана: 12.05.2014 в 16:33

@темы: моё ~ графика, моё ~ символы

URL
Комментарии
2014-11-30 в 04:51 

Embruns
I choose killer whales. They're best of the best (c) рабу-хотеру, онегай
Такие хорошие ~~~~~
Спасибо :heart:

2014-12-01 в 00:11 

бесяня
Maybe I said the right things wrong
Embruns, это вам спасибо большое *О*

URL
   

tabula rasa

главная